Андрей Ветер

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА

Январь 1999
Решил возобновить дневник. Предыдущий уничтожен несколько лет назад. Выбросил две толстые тетрадки, тщательно изорвав их на мелкие кусочки, теперь сожалею. Там было много интересного, чего уже не восстановить в памяти — ушли, умерли детали, значит, частично умер я сам, как умираем все мы из года в год, разрывая связи с памятью детства и юности. А ведь дневник мог быть единственным свидетелем того, о чём теперь никто уже не напомнит мне. О чём никто не знал, кроме меня, но сам я давно вычеркнул это из моей жизни…
С какого места начать новый дневник? Что считать отправной точкой? И отправной точкой для чего? Как я попал во ВГИК? Или на ТВ? Извилистая история.
Во ВГИК меня зачислили сразу на второй курс. Когда студенты Кочеткова показывали свои курсовые, я показал «Пересилие». Было страшно показывать эту работу кинематографистам, пусть и начинающим. Они критикуют жёстче обыкновенного зрителя. После показа Кочетков сказал, что примет меня к себе, если я сдам вступительные экзамены. Экзамены прошли как-то незаметно. Говорить и писать о творчестве стало для меня к тому времени делом привычным.
Потом мы поехали в Бабельсбергскую киношколу и на фестиваль документальных фильмов в Лейпциг. Вернулись, подключились к учебному процессу. Зимняя и весенняя сессии проскочили стремглав. Я — в числе лучших студентов. Но осенью я вдруг узнаю, что у меня полным-полно задолженностей. «Откуда?» — я в растерянности, в бешенстве. Оказывается, это задолженности за первый курс. Я же не учился на первом курсе, полагал, что моя учёба автоматически начиналась со второго курса, раз зачислили на второй курс. А первого года для меня просто не было. И вот тут начался кавардак. Стипендию мне не платили из-за задолженностей. Я — отличник, но при этом у меня задолженности. Не потому задолженности, что я экзамены провалил, а из-за того, что я не знал о тех экзаменах… Так начался третий курс. Так он и протянулся до конца. К зиме я снял «Двери».

Угнетало отсутствие денег. Мне хотелось зарабатывать. Тридцатилетний мужик не может сидеть на шее у жены. Хотя бы стипендию получать… Моё положение жгло меня. Если бы ВГИК воодушевлял, радовал атмосферой творчества, то я бы забыл о безденежье. Но ВГИК был холоден, как каменный колодец. Как ни странно, о творчестве говорили мало. Во времена моей «подпольной» кинодеятельности я чувствовал себя более полноценным в творческом смысле, чем во времена ВГИКа.
Наташа Тапкова, наш преподаватель по монтажу, пристроила меня на музыкальную программу «АМИ-Экспресс», которую намечало делать Агентство Музыкальной Информации. В качестве режиссёра и оператора (впервые взял в руки телевизионную камеру Betacam) я сделал с ними две программы, впервые посетил здание РТР на улице Ямского поля (все говорили просто «Яма»), впервые попал в Останкинский телецентр в аппаратную монтажа, впервые, впервые, впервые… К моему изумлению, эти десятиминутные передачи имели успех. Но когда я поднял вопрос о деньгах, мне ответили, что сейчас денег нет, вопрос решится позже. А мне деньги нужны были «прямо сейчас». На этом моё участие в «АМИ-Экспресс» закончилось. Они слепили без меня одну программу и выдохлись.
Затем Тапкова потащила меня вторым режиссёром на какой-то фильм (по сценарию близкого друга продюсера). Сценарий был ужасен, омерзителен, зато деньги на него выделили, поэтому я и не думал отказываться (в конце концов, сценарий можно подправить). Месяц или два мы корпели над текстом, однако в лучшую сторону не сдвинулись. Начались пробы, а у нас — пустота. В моей душе зашевелились сомнения в возможности экранизации подсунутого нам бреда. Но работа есть работа, и деньги нам исправно платили месяца три-четыре. Я даже тёщу сумел пристроить туда водителем.
Однако жизнь всегда наказывает меня за халтуру, потому что я ни халтурить, ни воровать не умею. И наказание не заставило себя ждать.
Однажды ночью я проснулся и понял, что не могу шевельнуться. Хочу чихнуть, но не в состоянии набрать полную грудь воздуха: едва вздохну, как в меня впиваются миллионы острейших и жгучих шипов. Наконец, в несколько этапов, по чуть-чуть, набрал воздух в лёгкие, чихнул и… чуть не умер. Мне казалось, что я взорвался, что меня разнесло на мелкие клочки, в каждом из которых остался я — ноющий и кричащий. Какая боль! Каждая клетка превратилась в пылающий кусок угля. Я превратился в живую боль, в сгусток страдания. Не пожелаю никому даже десятой доли того, что пришлось вытерпеть.
Лежал неподвижно почти неделю. Колени раздулись неимоверно. Первые два дня пришлось пользоваться «уткой», потому что до туалета доползти не мог. Потом стал всё-таки сам ходить туда «на своих двоих», держась за стену, при этом Ю переставляла мне ноги, так как собственных сил не хватало, чтобы дотащить тело до конца коридора. Экстрасенсы, костоправы — через всех мы прошли. Людям свойственно кидаться к любой соломинке, когда голова охвачена паникой.

В результате попал я в клинику Метрополитена, где работала мама Андрея Муравина. Она провела полное обследование и с грустью постановила, что анализы крови у меня катастрофические. Врачи нарисовали плачевное будущее, велели понемногу собирать справки на инвалидность. Обещали болезнь Бехтерева. На мой вопрос, что такое болезнь Бехтерева, ответили лаконично: «Вы помните “Как закалялась сталь” Островского? У вас то же самое». Неподвижность, а потом и слепота вдобавок. Оказалось, что у меня проблемы с позвоночником — следствие парашютной подготовки в КАИ.
КАИ — моя ошибка. За неё расплачиваюсь по сей день. Впрочем, не жалею. Опыт, в основе которого слабость и глупость, тоже полезен, если сделать правильные выводы. Но к тому моменту я выводов ещё не сделал…
Итак, врачи застращали настолько, что я, как мне теперь кажется, справился с болезнью просто от ужаса перед безрадостной перспективой. Я всегда бегал и прыгал, а тут — неподвижность до конца дней… Хрен-то! Я заставил себя двигаться. Стал ходить, пусть с большим трудом, волоча ноги, обливаясь ручьями пота, но всё-таки ходить.
Тут на меня свалилась новая неприятность. Позвонила Наташа Тапкова и театрально-суровым голосом отчитала меня за мою бездеятельность и сказала, что меня переводят с должности второго режиссёра в консультанты (или что-то в этом роде, точно уже не помню). Я оторопел: она же знала, что я едва ногами шевелю! И в таком состоянии меня вышвыривают на улицу! Остро нуждаясь в деньгах, я почувствовал себя уничтоженным. Как выяснилось позже (Наташа сама призналась), муж приревновал её ко мне и потребовал уволить.
Вскоре после этого объявился Лёва Балашов. Он собирался делать на ТВ какую-то передачу по анекдотам. Пригласил меня режиссёром, и я, конечно, вцепился в этот шанс зубами. Лёва познакомил с Александром Радовым, известным в то время журналистом. Пару раз мы встречались втроём, обсуждали что-то, но с места не двигались. Лёва был режиссёром студенческого театра и никак не мог понять, каким образом пишется киносценарий. Несколько раз мы с ним крупно на этой почве поругались по телефону. Встретившись в очередной раз с Радовым, я оставил ему посмотреть кассету с моими фильмами, с которыми я вошёл в мир так называемого «Параллельного кино». Не надеялся ни на что. Радов позвонил мне на следующий день и почти кричал, расхваливая меня (он отличался эмоциональностью): ему нужны такие люди, он набирает сотрудников в свою студию на РТР. Разумеется, я согласился сразу. Ходил я ещё плохо, превозмогая адскую боль. Ковыляючи, начал ездить с Радовым на съёмки, ковыляючи ездил на монтажи.
Дело было после разгрома ГКЧП, время революционное, полное энтузиазма. А для меня — революционное вдвойне. Хотелось показать себя в лучшем виде, поэтому я соглашался на любые съёмки и любые монтажи (нам давали только ночные смены). Двое-трое суток подряд иногда работал — без отдыха, без сна. Учиться приходилось на ходу: я знал кино, однако понятия не имел о телевизионной работе (как строить сюжет, как резать тексты интервью и т.д.). Не умея ничего, много сил и энергии растрачивал на ненужное.
Через месяц я вспомнил про деньги и поинтересовался, собираются ли меня оформлять на работу или я должен работать только из идейных соображений, следуя бескорыстной любви к искусству. Радов куда-то помчался, где-то саданул кулаком по столу, и через пару дней у меня в кармане лежало удостоверение режиссёра Российского телевидения. Так я стал полноправным членом коллектива творческого объединения «Республика», в котором Александр Радов руководил студией «Nota Bene». Правда, была в наших с ним отношениях некая странность: обожая меня, он не дал в эфир ни одного моего сюжета (за исключением «Чистильщика», который в шутку был сделан для ВГИКа — выдуманный сюжет о подпольной группе, уничтожавшей вышедших на свободу уголовников-рецидивистов). «Чистильщик» имел громкий резонанс, его обсуждало всё руководство объединения, Торчинский сказал, что это плевок всем в лицо.


ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА



Хостинг от uCoz